Журнал Раздел о людях
в дикой природе

Я заметил его не сразу.

Стадо стояло у небольшой старицы — одного из тех мелких водоёмов, что прячутся в складках саванны и кажутся совсем незначительными, пока не увидишь, сколько жизни вокруг них сосредоточено. Взрослые самки пили, малыши хулиганили рядом, кто-то уже зашёл в воду по колено и явно не торопился выходить.

Я снимал. Переводил объектив с одного животного на другое. И в какой-то момент поймал в видоискатель одного слонёнка — лет шести на вид — и остановился.

Что-то было не так.

Он держался в стороне. Пока остальные малыши крутились вокруг матерей, толкались боками, тянули хоботы к воде, этот стоял чуть поодаль, словно ему не очень-то было интересно происходящее. Когда мать позвала его — негромко, низким утробным звуком, — он подошёл. Потёрся о её бок. И через минуту снова отбился в сторону. Потом он зашёл в воду. Глубже, чем другие. Стоял там долго, почти неподвижно, опустив голову, подняв хобот наверх. Я не мог понять, что он делает.

Я максимально приблизил картинку и стало ясно: этот слонёнок наклоняется сильнее, чем все остальные. Намного сильнее. Почти касается воды головой. И так он пьёт! Не набирая воду в хобот, а затем направляя его в рот, а сразу ртом.

Я опустил камеру.

Слоны — не самые простые объекты для съёмки, если вы хотите работать на минимальном расстоянии. Стадо с маленькими слонятами — это вообще отдельная история: самки напряжены и взволнованы, любое резкое движение может закончиться тем, что несколько тонн живого веса направятся прямо на тебя. Я потратил несколько часов, прежде чем слоны перестали реагировать на мой внедорожник. Объезжал их по дуге, глушил мотор, ждал. Потом снова подъезжал, чуть ближе. Снова ждал.

Когда мне наконец удалось подобраться достаточно близко, я взял свой самый мощный объектив и направил его на странного слонёнка.

Его хобот был примерно вдвое короче, чем у остальных. Обрывался он неровно, словно что-то срезало кончик — давно, потому что рана давно зажила и превратилась в утолщённый рубец. Но хобот при этом явно не переставал работать. Я наблюдал, как слонёнок ловко захватывал им пучки травы, как ловил запахи, поводя усечённым кончиком вверх-вниз.

Он приспособился.



Вечером в лагере я спросил рейнджеров. Они переглянулись.

— Да, знаем этого малыша, — сказал один из них. — Несколько лет назад его лечили. Операция была. Но подробности лучше узнать у Моники.

Монику я знаю много лет. Она — одна из тех европейцев, которые когда-то приехали в Масаи-Мара на две недели, а потом остались навсегда. Владеет небольшим кэмпом неподалёку от реки, знает заповедник как свой огород, знает рейнджеров, знает животных. Из тех людей, которым не всё равно.

На следующий день я поехал к ней .

Она угостила меня прохладным лимонадом и долго молчала, прежде чем начать. Не потому что не хотела рассказывать. Просто, кажется, заново переживала.

— Мы возвращались в кэмп, — начала она наконец. — Уже темнело. Мой водитель вдруг остановил машину. Там, у кустов, стояло стадо. Огромное. И среди них — совсем крошечный слонёнок, несколько месяцев от роду, с коротким оборванным хоботом. Я сразу увидела, что ему больно. Он стоял как-то боком, голову опустил. И было видно, что рана совсем свежая.

Стадо не подпустило их близко. Самки с малышами — самое непредсказуемое, что есть в саванне. Подойти ближе было опасно. Моника смотрела издали в бинокль: малыш держался рядом с матерью, но явно страдал.

— Я решила не вмешиваться в тот день, — сказала она. — Это было бы безумием — лезть к стаду с такими крохами. Но я запомнила место.

 Через два дня она вернулась сама.

— Вот тут мне стало страшно, — призналась Моника. — Он был совсем слаб. Рана на кончике хобота кровоточила, было явное воспаление. Он делал несколько шагов и падал. Стадо останавливалось и ждало, пока он поднимется. Потом снова — несколько шагов и снова падал.

Она говорила тихо, и я молчал.

— Стадо его не бросало. Они ждали каждый раз. Это было невыносимо смотреть.

Моника позвонила в руководство заповедника. Потом ещё нескольким людям. Через несколько часов прилетел вертолёт с ветеринарами.
Но стадо по-прежнему не подпускало к слонёнку никого.

— Нас было мало, — сказала Моника. — Слоны агрессивны, когда чувствуют угрозу малышам. Пришлось ждать подкрепления — больше машин, больше людей. Чтобы отогнать стадо, нужно было создать живой барьер из джипов.

Когда машин приехало достаточно, ветеринары смогли отделить слонёнка от стада. Самку-мать пришлось успокоить транквилизатором — выстрел из духового ружья, игла с препаратом. Она легла медленно, как будто просто устала. Следом обездвижили и слонёнка.

— Никто не знал, выживет ли он, — сказала Моника. — Хирург — очень опытный, он работал с дикими животными много лет — сказал, что ничего подобного раньше не делал.

Нужно было не просто зашить рану. Нужно было сделать что-то вроде пластической операции — так сформировать кончик хобота, чтобы в будущем слонёнок вообще мог им пользоваться. Потому что без хобота слон не выживет. Это его руки, его нос, его инструмент для еды и питья.

Операция длилась долго. Когда она закончилась, хирург покачал головой: пришлось ещё укоротить хобот. Убрать то, что не удалось спасти. В итоге хобот стал более чем вдвое короче нормального.

— Мало кто верил, — сказала Моника.

Она дала ему имя. Момо.

 Хобот африканского слона — это, пожалуй, самый сложный орган среди всех наземных млекопитающих. Хобот одновременно является носом и верхней губой, сросшимися в единую структуру длиной до двух метров. Взрослый слон может поднять им бревно весом в несколько сотен килограммов — и тут же подобрать с земли монету. Без хобота слон не может пить, не может есть, не может общаться с сородичами, не может охлаждаться, поливая себя водой. Потеря хобота для слона — это смертный приговор.Именно поэтому никто не давал Момо шансов.

Но у Момо, судя по всему, было своё мнение на этот счёт.

Продолжение статьи (полная версия) доступно только подписчикам
нашего журнала

Пожалуйста, авторизуйтесь или оформите подписку
всего за 100 руб./ в месяц